Исламская культура

Михаил Синельников - Исламский Восток в классической литературе христианского Запада

20 Декабрь , 2004
323 просмотров


Член Редколлегии нашего журнала Михаил Исаакович Синельников – автор нескольких антологий поэзии, ценность которых велика, особенно для работы в школах и вузах. Это отобранные с высоким вкусом, снабжённые комментариями тексты по той или иной сквозной теме, важной как для любителя литературы вообще, так особенно для педагога. Среди его антологий, к примеру – дважды переизданная книга «Незримое благословение. Исламский Восток в русской поэзии», а также «Персидская классическая поэзия», «Поэзия — Вода пустыни. С любовью — из России. Караваны идут сквозь года. Туркменская поэзия ХХ века», «Я не вечен, а ты — навсегда: Русские поэты об Азербайджане. Поэты Азербайджана в русском слове», «Град срединный, град сердечный: Москва в русской поэзии».

Сейчас Издательский дом «Медина» (Москва) готовит к печати очередную работу Синельникова, предисловие к которой мы предлагаем читателю. Оно самоценно, ибо это яркий и ёмкий обзор огромного и сложного корпуса литературы европейского Запада, посвященный исламскому Востоку.

А на вопрос, почему новый сборник будет назван хрестоматией, он пояснил: «Считаю, что хрестоматия - это выборка самого-самого ценного. Антология - нечто более подробное (и в данном случае, недостижимо-необъятное). Книга, кажется, уникальна. Аналоги мне неведомы, никто не додумался. Кроме того, как мне кажется, она очень увлекательна и может привлечь сердца, если не к Исламу, то к исламской жизни, к её поэзии (что, впрочем, связано)».

 

======

Призвание Мохаммеда. Исламский Восток в классической литературе христианского Запада. Хрестоматия.

Названием этой книги, составленной М.И.Синельниковым, стало заглавие стихотворения Райнера Мария Рильке, великого австрийца, одного из самых выдающихся европейских поэтов начала миновавшего века. В оригинале это стихотворение называется «Призвание Магомета», и непосредственно в его публикации мы вынуждены считаться с установившейся на христианском Западе исторической транскрипцией. Но вольны в выборе написания, когда дело касается  наименования всей нашей хрестоматии. Человечеству «нужно духовное молоко Ислама» - сказал русский философ Владимир Соловьёв, и эта потребность осмыслена на протяжении целого ряда столетий поэтами, прозаиками и драматургами не только России, но и Запада.

Логически это собрание созданных в оригинале на испанском, английском, французском, итальянском, немецком, голландском, польском и сербско-хорватском языках и существующих в русском переводе произведений, содержащих исламские мотивы, является неким симметричным дополнением выдержавшей два издания антологии Синельникова «Незримое благословенье. Исламский Восток в русской поэзии». В литературах христианских стран, соседствующих со странами мусульманскими, сложился свой образ Исламского Востока, во многих чертах привлекательный и притягательный. Поистине нельзя объять необъятное, и в хрестоматию вошли только творения первоклассных авторов мировой литературы, каждый из которых является признанным классиком. Собранные воедино, эти стихи и поэмы, образцы фольклора и авторские сказки, стихотворные пьесы, рассказы и повести превратились в книгу, сулящую самое увлекательное чтение. 

От составителя 

Исламские мотивы  и многочисленны и чрезвычайно разнообразны прежде всего в русской поэзии и прозе. Это объясняется обстоятельствами самой истории огромной многонациональной и поликонфессиональной евразийской страны, на территории которой  мусульманская религия не была привнесённой в Новое время, а является давним вероисповеданием коренных народов. Достоевский говорил о «всемирной отзывчивости» творчества Пушкина, во многих произведениях откликнувшегося и на могущественный зов Корана и умевшего временами перевоплощаться в верующего мусульманина. Очевидно, эта всемирная отзывчивость является свойством и всей русской словесности, русской культуры в целом. Но не надо думать, что того же свойства начисто лишены и другие литературы и культуры немусульманских народов. Свой образ исламского мира создавали многие поэты, прозаики и драматурги христианского Запада.

Общение христианских и мусульманских государств на протяжении многих столетий было далеко не идиллическим. Взаимное познавание соседствующих цивилизаций долгое время происходило в обстановке войн, носивших религиозную окраску. Огромна по длительности, ожесточённости и всем следствиям эпоха крестовых походов, сразу обнаружившая тогдашнее культурное превосходство Исламского Востока.

Превосходство и в культуре бытовой, и в сфере познаний. В области философии (усвоившей на Востоке диалектику и опыт античного наследия), точных знаний, включавших сведения о математике, астрономии, началах химии (алхимии), медицины, в том числе, и простейшей гигиены…Ярким свидетельством грубости, и дикого невежества крестоносцев является, например замечательная «Книга назидания»  странствующего арабского рыцаря Усамы ибн Мункыза.

Но годы шли, и освоившиеся на Востоке франки (общее у мусульман название людей Запада) становились прилежными учениками и уже с презрением встречали очередную волну крестоносных варваров. Можно сказать, что христианские рыцари учились у мусульманских рыцарственности. Ярким примером было поведение знаменитого правителя Египта и Сирии Салах-эд-дина, не только строго соблюдавшего договорённости с Ричардом Львиное Сердце, но ещё и посылавшего своего личного врача в осаждённую мусульманами крепость, где болела «франкская» королева. Так образ благородного Саладина и вошёл в  европейское предание, давшее впоследствии основу для немыслимо популярных романов Вальтера Скотта.

И первые университеты Европы, как известно, возникли под впечатлением от мусульманской высшей школы, и самого Аристотеля в этих университетах впервые прочитали в арабских переводах, прибегая к арабским же комментариям. Имена наиболее великих мусульманских учёных пользовались бесспорным и непререкаемым авторитетом у  представителей  молодой тогда, смутно прозревающей методы и даже цели своего познания европейской науки.

Особенно чтимы были два универсальных гения , чьи имена средневековые христиане латинизировали  - Ибн Сина (Авиценна) и Ибн Рушд (Аверроэс). Рукописи их энциклопедических трудов сберегались в книгохранилищах, как драгоценности. Всё длилась нескончаемая и непримиримая вражда вероисповеданий, а выпускник Сорбонны, гениальный флорентинец Данте в своей «Божественной комедии» уже упоминает двух величайших мудрецов исламского мира. И Авиценна и Аверроэс помещаются им в лимбе, то есть в том отделении преисподней, где и учёные более отдалённых эпох, гении  античности, увы, не просветлённые верой Христовой, пребывают,  не испытывая мучений, в безмятежном покое и в постоянной беседе друг с другом…

Богословы противоборствующих вероисповеданий, спорившие о догматике и выражавшие разные взгляды на пророческую миссию тех или иных Посланников небес, постепенно догадывались, что поклоняются одному и тому же Всевышнему. И вдруг осознавали свои общие - «авраамические» истоки. 

Здесь ценны свидетельства католических миссионеров Плано Карпини и Вильгельма Рубрука, посланных  в тринадцатом веке из Ватикана в загадочную Монголию. При дворе великого хана в Каракоруме регулярно проходили бурные  религиозные диспуты, в которых принимали участие муллы и ламы, епископы разных ответвлений христианства  и главы разнообразных сект Востока и Запада. Но ожесточённая перебранка вдруг  обрывалась - христиане и мусульмане неожиданно для самих себя осознавали своё единство в главном, когда буддисты выступали с вызывавшими общий согласный смех утверждениями, что Бога-Творца вообще не существует…

Начать эту хрестоматию по справедливости следует с испанской литературы. Христиане Пиренейского полуострова, во время оно почти целиком завоёванного воителями Ислама и из века в век  по ходу Реконкисты («отвоевания») становившегося исключительно христианским, наиболее близко соседствовали с мусульманами. Испытали огромное воздействие и бытового уклада своих андалузских соседей-мавров, и их университетской науки, привнесённой в первый в Европе – Кордовский университет. И искусства, в равной мере повлиявшего и на архитектуру и на словесность.  Было велико обаяние мавританского мира, всё суживавшегося под ударами, но и в дни своего угасания до конца дышавшего поэзией и в верхнем слое народонаселения культивировавшего поэзию отношений, своеобразную мусульманскую куртуазию.

Мира многомудрого и просвещённого, в котором поощрялись знания и дарования. Длилось ожесточение  непрерывной многовековой  войны, а доблесть и благородство противника пленяли, игра придворных страстей очаровывала, простая человечность восхищала. И, конечно, изумляла веротерпимость, утвердившаяся  в мусульманской части Испании со дней Омейядов. Ведь в государствах мавров жили и пользовались защитой закона и христиане и иудеи (чья средневековая литература пережила именно в Андалусии свой золотой век)…

После падения последнего мусульманского эмирата на полуострове – Гренады, после поголовного изгнания всех сохранивших верность Исламу, наконец и после удаления ненадёжных с точки зрения инквизиции морисков (насильственно обращённых) этот мир стал  легендарным , превратился в неиссякающий источник лирики. И стихотворные повести  о маврах и мавританках, об их любви и ревности, отваге и мстительности, о невероятных приключениях и дивных причудах судьбы  стали огромной, важнейшей частью испанского песенного фольклора, вошли в классические сборники романсов. Власть поэзии такова, что она трогает сердце и смертельного врага и заставляет победителя мысленно пережить участь побеждённого. И потомки тех, что рушили последние мусульманские крепости Испании, в своих песнях, исполняемых под гитару, горестно оплакивали гибель этих крепостей:

 

Унылый в Гренаде ходил Абдалла

Один у ворот Бибирама;

На сердце Султана забота легла,

В устах одно слово: «Альгама»!

 

Вдруг с вестью гонец запылённый к нему:

Погибла надежда Ислама!

И, гневный, кинжал свой он в сердце ему,

Взывая: Альгама! Альгама!

 

Стрелой на коня, он, быстрее огня,

Чрез площадь летит Закатама;

В чертоги Альхамбры он входит, стеня:

Альгама, Альгама, Альгама!

 

Серебряны трубы звучат на поход,

Литавры бьют звонкие рано,

С оружьем на площадь толпится народ,

В устах у Султана: Альгама!

 

И мавр устарелый выходит один:

«Ты звал нас, в чём воля Султана?»

Печальный на мавров глядит властелин,

Вздыхая сквозь слёзы: «Альгама»!..

 

Испанский романс с мавританскими мотивами – явление без преувеличения мировое, отозвавшееся в подражаниях и стилизациях, возникших во многих литературах Европы. И, разумеется, этот вечно волнующий, проникновенный фольклор  оказал колоссальное влияние на собственно испанскую авторскую поэзию, отдав ей свои непрерывающиеся, сквозные темы.

Сюжеты из мусульманской жизни и мавританский орнамент мы находим в творениях первостепенных испанских поэтов целого ряда столетий. У таких, как  Лопе де Вега, Луис Гонгора,  Хосе Сорилья,  Федерико Гарсиа Лорка (заимствовавший из андалусской мусульманской лирики и её твердые формы арабско-персидского происхождения), как Рафаэль Альберти… Привлекательный образ влюблённого мавра возникает и в испанской драматургии, как например, в шедевре Кальдерона «Стойкий принц».

Обращаясь же к великой испанской прозе, вспоминаем, что начало её положено в сущности двумя неувядаемыми творениями: романом Сервантеса «Дон Кихот» и, наряду с ним, современным ему сочинением  Хинеса Переса де Ита  «Повесть о Сегри и Аббенсеррахах, мавританских рыцарях из Гранады».

Темы и сюжеты испанской литературы, как известно, переселились и на другой континент, причудливо отозвавшись и продолжившись в испаноязычных литературах стран Латинской Америки. В нашей хрестоматии представлен стихотворением и новеллой самый значительный писатель Аргентины, всемирно знаменитый  Хорхе Луис Борхес. Один из основоположников авангардистской поэзии Нового Света, он вошёл в мировую литературу прежде всего врезающейся в память прозой – оригинальными философскими новеллами, свидетельствующие не только об огромной эрудиции автора, но и об осуществившемся в его творчестве синтезе мировой культуры, соединившем в один сплав античное и иудео-христианское наследие, индуистские, буддийские, зороастрийские, даосские, конфуцианские, синтоистские  и суфийско-исламские идеи. Утверждая всеединство мировой культуры, Борхес отчётливо видит и реально существующую разделительную черту между цивилизациями (что показано, например, в новелле об Аверроэсе, и вдохновенно всезрящем и остающемся в плену своего времени, своей среды).

В эпоху географических открытий и строительства своей колониальной империи англичане хорошо узнали и Ближний Восток и побережье всего, что лежало «к востоку от Суэца». Правда, в  шестнадцатом столетии  самая глубина, сердцевина исламского мира, далёкая от мирового океана, ещё была недоступна для британских путешественников, и её очертания чрезвычайно причудливы. Источниками сведений были редкие сообщения участников посольств и глухая молва.

В трагедии «Тамерлан», едва ли не главном произведении Кристофера Марло, старшего современника и учителя Шекспира, дан, конечно, условный образ кровожадного и властолюбивого восточного деспота, возвеличившего Самарканд. Здесь весь смысл был в невольно возникающих ассоциациях с тиранами отечественными…

Но эпоха романтизма, породившая свои увлекательные сказки и легенды, была всё же временем несравненно большей осведомлённости. В эту пору, по слову Пушкина,  «властителем дум» всей Европы стал лорд Байрон. Вся тональность той эпохи, её окраска созданы прежде всего байроновскими поэмами, жадно читавшимися, стремительно распространявшимися и мгновенно по написании завоёвывавшими мировую славу. Джордж Ноэл Гордон Байрон, как известно, бывал в османских землях, из лихости переплывал пролив Геллеспонт (Дарданелллы), да и погиб, сражаясь за свободу Греции от турок. Впечатления Байрона были непосредственны, и восточный колорит, создавая определённый фон действию, присутствует в основных его произведениях. И в принесшем первоначальную громкую известность «Путешествии Чайлд-Гарольда» и в главном (увы, незавершённом) творении – стихотворном романе «Дон Жуан».

Особенности своей непривычностью пленявшего современников байроновского стиля, предполагавшего чередование вдохновенных взлётов воображения с показной цинической чёрствостью, философствования и несравненной иронии, придали многим главам этих произведений сатирический оттенок. Всё равно очарованность Востоком, упоённость мусульманской жизнью и в этих вещах Байрона ощущаются. Чувства знаменитого английского поэта противоречивы. В суровой стихотворной повести «Гяур» мечта о возрождении порабощённой Эллады сочетается с горестной печалью,  участь ветшающей Османской державы, исчезновение её мира не радуют очевидца:

    Хоть блеск былой внутри дворца 
    Ещё не стёрся до конца, 
    Хотя лишь постепенно тленье 
    Ведёт работу разрушенья, 
    Но не сулит покой и мир 
    Его наружный вид: факир, 
    Усталый путник, дервиш нищий 
    Бегут жилья, где сытной пищей 
    С любовью их не угостят, 
    И мимо вымерших палат 
    Идут и бедный и богатый. 
    Исчез хозяин тороватый, 
    Гостеприимства канул след 
    С тех пор, как здесь Гассана нет. 
    Его дворец стал жертвой тленья, 
    Там не найти отдохновенья, 
    Там опустел ряд пышных зал, 
    И скрылся раб освобождённый, 
    Когда с чалмою рассечённой 
    Гассан от рук гяура пал. 


Другой известный романтик, ирландец Томас Мур, который был почти на десятилетие старше Байрона, стал близким другом и первым биографом младшего поэта. Испытал и сюжетное и композиционное влияние байроновских поэм. И, быть может, в той же мере, что Байрон, ощутил в своей душе влечение к Исламскому Востоку. Лирика Мура и особенно его повесть в стихах и прозе «Лалла Рук» о судьбе восточной принцессы[1], имели огромный успех во многих европейских странах, пришли они и в Россию.

Одну из вставных стихотворных повестей «Лаллы Рук» («Пери и ангел») перевёл Василий Жуковский. Имя Лаллы Рук возникает и в собственных замечательных стихах Жуковского и в пушкинских набросках к «Евгению Онегину». Но известность сочинения Томаса Мура вышла за пределы границ Европы и можно сказать, что сказание вернулось к истоку своего сюжета, когда было переведено на фарси и стало любимой иранцами эпопеей.

Отметим здесь, что подобное случилось и с ориентальными романами Джеймса Джастина Морриера (1780-1849), британского дипломата, долго жившего на Востоке и одно время возглавлявшего посольство своей страны в Персии. Его наиболее удавшееся сочинение - сатирический роман «Похождения Хаджи Бабы из Исфахана». Эта книга заняла заметное место в истории английской прозы, но несравненно большее воздействие оказала на словесность персидскую. Будучи переведена на фарси, навсегда стала любимым чтением  во всех странах, где этот  язык распространён.

Русский советский писатель Константин Паустовский о Редьярде Киплинге, многогранным творчеством которого всю жизнь восхищался, написал жёстко и сурово: «Талант его был неистощим, язык – точен и богат, выдумка его была полна правдоподобия, все его обширные поразительные знания, вырванные из подлинной жизни, во множестве сверкают на страницах его книг. Всех этих свойств достаточно для того, чтобы быть гением, принадлежащим всему человечеству. Но Киплинг отказался от этого. Он втиснул свой талант в узкие ножны английского солдатского тесака, он не захотел принадлежать человечеству и предпочёл стать певцом британского империализма». Сказанное, конечно, справедливо и произнесено искренне, в сущности, без оглядки на требования партийной цензуры. Вся советская романтическая поэзия прошла в восторженной учёбе у Киплинга и в непримиримом споре с ним.

И вот уже давно нет Британской империи, а книги Киплинга, чудесные и правдивые, возвышенные и подлинно  человечные живут и любимы во всех странах и детьми и юношеством, и пожилыми людьми. Он один из редких авторов, которым одинаково удавалось всё, за что он брался – романы и сказки, стихи и рассказы, статьи и путевые очерки. Многие выражения Киплинга стали пословичными. Одно из самых знаменитых – то двустишие, с которого начинается «Баллада о Западе и Востоке»:

О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут,
Пока не предстанет Небо с Землёй на Страшный Господень Суд.
 

Это утверждение - всегда на устах у тех, кто не верит в мирное сожительство конфессий и цивилизаций, у тех, кто убеждён в невозможности преодоления как будто бы предопределённой  самой историей  пропасти - бездны взаимного непонимания. Но… напрасно забывается следующее двустишие (оно же и заключает балладу, в итоге утверждающую не знающее расовых и религиозных преград братство достойных и мужественных людей): 

Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род,
Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встаёт? 

Со временем  исламские мотивы возникли и в литературе Соединённых Штатов Америки. Ещё в ту пору, когда новорожденная эта словесность почти всецело зависила от традиций материнской – английской словесности. Вашингтон Ирвинг, которого принято называть «отцом американской литературы», несколько лет провёл в Испании, одно время был послом при испанском дворе. Работая над жизнеописанием открывателя Нового Света Христофора Колумба, Ирвинг увлёкся попутно прошлым мусульманской Испании. Его перу принадлежат «История завоевания Гранады» и книга сказочных новелл и очерков «Альгамбра» (1832). Воздействие творчества Ирвинга на мировую литературу, в частности, на русскую, чрезвычайно значительно. Анна Ахматова при сопоставлении ирвинговской «Легенды об арабском звездочёте» и пушкинской «Сказки о золотом петушке», установила явный факт заимствования фабулы повествования (что , конечно, не отменяет самоценности  превосходного и содержащего некоторые намёки на современную автору российскую действительность сочинения Пушкина). Но, по-видимому, Пушкин был не единственным русским писателем, живо воспринявшим то новое и необычное, что внёс в литературу Ирвинг, до некоторой степени предшественник «фантастического реализма». Тема влияний, конечно, требует специальных исследований… Сама же «Альгамбра», прелестная и упоительная, ничуть не устаревает и почти через два столетия остаётся увлекательным чтением.

Ещё более значительно воздействие на мировую литературу (и на поэзию и на прозу) творчества гениального Эдгара По. В этом творчестве американская литература стала совершенно оригинальной, достигла зрелости и высоты. Ряд произведений «бессмертного Эдгара», истинного корифея всемирной лирики, навеян углублённым чтением Корана, из которого был взят эпиграф к знаменитому стихотворению «Израфель»: «… И ангел Израфель, струны сердца которого – лютня, и у которого из всех созданий Бога – сладчайший голос».

Французы, имевшие возможность познакомиться с Левантом ещё в эпоху крестовых походов, поддерживали при Франциске Первом в его борьбе с империей Габсбургов, да и при последующих королях особо доверительные, почти союзнические отношения с Оттоманской Портой. Французские дипломаты часто бывали в Стамбуле, принимал и Париж турецких послов. Наступило время европейского Просвещения и острота религиозной нетерпимости заметно ослабела. Во всяком случае, вряд ли для Франции, при Людовике Четырнадцатом изгнавшей гугенотов, турки-мусульмане были ещё более неприемлемы, чем протестанты. Тем не менее, непривычные восточные нравы и наряды долго вышучивались, в литературе подавались скорее в комическом плане, чем как-то враждебно. Над облачением и жестами турецкого посольства посмеивался Мольер, а воинствующий безбожник  Вольтер, заодно с христианским, ниспровергал и исламское предание.

В «Тараре» Бомарше (в превращённой в оперу Сальери пьесе, о которой Пушкиным сказано: «вещь славная») представление о восточном царстве эклектично: мусульманские реалии перемешиваются с образами зороастризма. Что-то было здесь и простой данью театральной бутафории, но многое проистекало от недостаточного знания предмета. Но проявлялась наблюдательность - и знание с годами, с веками углублялось.

Здесь безусловно заслуживает упоминания имя Антуана Галлана (1646–1715), который в составе французской дипломатической миссии провёл ряд лет в Стамбуле и разных провинциях Османской империи, в совершенстве изучил турецкий, арабский и персидский языки, перевёл Коран и Историю Турции. Ему же принадлежит и первый в Европе перевод свода сказок «Тысяча и одной ночи». Любопытно, что переводчик внёс в свой труд «отсебятину», сочинённую им самим в стиле общего повествования и причудливую сказку «Али-баба и сорок разбойников». Как раз она и стала едва ли не самой популярной…

Памятником французской литературы и ориенталистики ХIХ века стал обширный и добросовестный, вполне реалистичный  путевой дневник великолепного поэта-романтика Жерара де Нерваля «Путешествие на Восток» (1851), относящийся к поездке в Египет, Ливан, Турцию. Вот лишь один примечательный эпизод, относящийся к тогдашней стамбульской жизни: «Пока мы стояли у ворот монастыря, по улице в сторону предместья двигалось погребальное шествие, во главе которого шли греческие священники. Охрана приказала им отойти назад, потому что султан мог появиться с минуты на минуту, а ему не подобало встречаться с похоронной процессией. Все остановились в нерешительности; наконец, архимандрит, неприступный, словно Карл Великий, в короне, как у императора, и в длинных византийских одеждах, расшитых блёстками, быстро отдал какие-то распоряжения возглавляющему процессию, а затем, повернувшись с разгневанным видом к священнослужителям, велел продолжать шествие, дав понять, что, если султан именно сейчас должен выйти из монастыря, пусть он уступит дорогу мёртвому. Я описываю эту сцену как яркий пример терпимости, существующей в Константинополе по отношению к различным культам».

Это «Путешествие» было не единственной книгой Нерваля, навеянной впечатлениями от Ближнего Востока. Возник цикл ориентальных новелл, появился  увлекательный роман «История о царице утра и Сулеймане, повелители духов», в котором очевидна зависимость автора от сказок «Тысячи и одной ночи» и вместе с тем образ царя-пророка Сулеймана (библейского Соломона) принимается в его кораническом истолковании.

Создателем  французского «колониального» романа был Пьер Лоти (1850- 1923), именем которого назван популярный у туристов отель в Стамбуле. В прозе Лоти живо изображены и повседневная жизнь людей исламских стран (и в Турции и в Магрибе и в Чёрной Африке) и их страсти. В одном из романов в незабываемых образах передано волнующее впечатление от моления африканских мусульман: «…В эту минуту вся эта чёрная масса людей бросается лицом к земле на вечернюю молитву. Наступил священный час Ислама. От Мекки до берегов Сахары имя Магомета, передаваемое из уст в уста, пронеслось по всей Африке, как таинственное веяние. Старые жрецы в развевающихся одеждах, повернувшись к темнеющему морю, творят молитву, прижавшись лбом к песку, и весь берег усыпан распростёршимися чёрными людьми. Водворяется полное молчание, и чёрная тропическая ночь почти мгновенно опускается на землю».

Обратимся, однако, к великой французской поэзии. Книга Виктора Гюго «Восточные мотивы» (1829) стала выдающимся её явлением, стихотворения, пронизанные мусульманскими мотивами, - новым её словом. Здесь риторическое красноречие  соединилось с порывами подлинного лиризма, и вдруг явилось неистовство религиозной веры. В «Джиннах» французский поэт выглядит истинным мусульманином, в надежде на спасение  от разбушевавшейся нечисти,  молитвенно взывающим к Пророку Ислама: 

    Пророк! Укрой меня рукою

    Твоей от демонов ночных, -

    И я главой паду седою

    У алтарей твоих святых.

    Дай, чтобы стены крепки были,

    Противостали адской силе,

    Дай, чтобы когти чёрных крылий

    Сломились у окон моих! 

К исламским темам, ставшим из абстрактно-романтических  темами совершенно злободневными, политическими, Гюго вернулся, уже будучи немолодым, в пору завоевания Францией Луи-Филиппа земель арабского Магриба. В стихотворении о бродячем алжирском проповеднике, марабуте, поэт, осуждая соотечественников, потрясённо и непримиримо призывает мусульман к сопротивлению жестоким захватчикам…

Далее исламские мотивы возникают в стихах самых выдающихся французских лириков девятнадцатого и двадцатого веков: прямого продолжателя Гюго, «парнасца» Леконта де Лиля, творца бессмертной книги сонетов Жозе Мария де Эредия, католического мистика и символиста Франсиса Жамма, одного из наиболее выдающихся европейских авангардистов Гийома Аполлинера.

Средневековая и возрожденческая Италия была страной происхождения многих купцов-путешественников, блистательных авантюристов и зорких наблюдателей. Припоминая весь сонм предприимчивых генуэзцев и венецианцев, достаточно назвать имя Марко Поло (1254 – 1324), родившегося в венецианской Далмации, прожившего столь удивительную жизнь на Востоке, вернувшегося в любезное отечество и поведавшего о пережитом и увиденном в бесценной «Книге Марко Поло» (1298). Рассказы Марко Поло казались сомнительными и смехотворными его современникам, не заплывавшим и не заезжавшим на Восток так далеко, как он. Лишь в эпоху географических открытий понемногу обнаруживалась правдивость великого путешественника. А до той поры его книга проходила по жанру фантастической литературы.

Казалось, сродни ей были и вдохновенные, богатые и небесной гармонией звуков и самой необузданной силой воображения, нетленные поэмы – «Неистовый Роланд» Лудовико Ариосто (1474 – 1533) и «Освобождённый Иерусалим» Торквато Тассо (1544 – 1595). В облике «сарацинских» персонажей этих прославленных поэм мы не найдём реальных черт. И Ариосто, по словам Осипа Мандельштама, играющий словами, «словно музыкант на десяти цимбалах», любующийся фейерверком чудес, и  безумный Тассо, изливший собственную, то возвышенно-платоническую, то чувственную  страсть в повествовании о рыцарственной, отвлекающей от подвигов во имя веры, влюблённости, оба они узрели среди волшебных садов Востока лишь коварных красавиц, «языческих» колдуний или воительниц, лишь устрашающих чудовищ.

Творивший в конце восемнадцатого, в начале девятнадцатого века великий сказочник, венецианец Карло Гоцци в своих пьесах, где смешное сочетается с серьёзным, был несравненно ближе к реальности исламского Востока. Правда, он ошибался, предполагая, что Самарканд населён татарами. И, разумеется, он лишь приблизительно был знаком с мусульманским богословием и фикхом (опирающимся на шариат и обычай исламским правом). Позволял себе вкладывать в уста своим героям и героиням, облачённым в мусульманские одежды, немыслимые призывы к богам античного пантеона. Но уже прочитал Коран и сознавал, что и мусульмане поклоняются тому же Всевышнему, что и христиане. Имам, изображённый в «Счастливых нищих» - неподкупный служитель небесной истины, добродетельный наставник и судия, торжествующий при осуществлении высшего закона – возмездия и спасения. Анжела, главная героиня драмы, подобная идеальной мусульманке, и в несчастье полна ангельского смирения:

                                                     …небеса

            Немногого хотят от человека!

            Легко нам их веленья исполнять,

            От суетных желаний отрешившись,

            Которым мы добычей лёгкой служим.

            Я удовольствуюсь своей судьбой:

            Вот мой супруг, он мне назначен небом,

            И с ним я нищеты не убоюсь!

            Что небеса дают, то и берут...

            Они превыше всех людских законов.

            А если слёзы видишь ты мои,—

          Поверь, отец, не о себе я плачу,

          Но о тебе — что в тяжком заблужденье

           Искал ты смерти: это страшный грех!   

Отметим, что «Счастливые нищие» Гоцци в своё время ставились и в Самаркандском и в Казанском театрах.

Умберто Саба, Джузеппе Унгаретти, Эудженио Монтале – крупнейшие итальянские поэты ХХ столетия. Прочувствованные исламские мотивы возникают в их прекрасных стихах.

В мощном стихотворении, написанном на смерть Гёте, выдающийся русский лирик Евгений Боратынский писал: «Погас! но ничто не оставлено им Под солнцем живых без привета; На всё отозвался он сердцем своим, Что просит у сердца ответа: Крылатою мыслью он мир облетел, В одном беспредельном нашёл ей предел». Явление и воплощение мировой культуры, величайший поэт Германии и всей Европы, не мог, разумеется, не отозваться и на зов с Востока.

В своём обращении к исламском культуре Гёте пошёл намного дальше «просвещенца» Готхольда Эфраима Лессинга (1729 – 1781), высказавшего в пьесе «Натан Мудрый» дерзновенную для эпохи мысль о равноценности трёх вероисповеданий, чей исток – в откровении Авраама (Ибрахима). Гёте, изучивший персидскую классику, просто преобразился в иранского поэта, выступая в образе то Хафиза, то Руми, то Саади и говоря  с возлюбленной (условной Зулейхой) и современниками на разные (и вечные и злободневные) темы от их имени. И более того  - решился прямо передать в своих стихах коранические положения и установления.

Исламские мотивы возникали у Гёте и до появления книги «Западно-Восточный диван» (1819), но именно эта книга, принадлежащая к вершинным созданиям гения, проникнута мусульманским духом всецело. Вместе с тем, по замечанию А. Аникста, комментатора наиболее полного русского собрания произведений Гёте, эта книга – «… поэтическая энциклопедия гуманизма Гёте, мощное выражение его жизнеутверждающей философии, синтезирующей в духе всечеловеческого единения прошлое и настоящее, Запад и Восток, ещё один из его гимнов любви и красоте».

Но исламские темы занимают, пожалуй, не меньшее место и в творчестве другого великого поэта Германии – Генриха Гейне. Здесь и юношеская «байроническая» стихотворная драма «Альманзор» и стихи, относящиеся к самым разным периодам творчества. Определённо надо здесь сказать, что творчество Гейне всегда было популярно в России не менее, чем на его родине, что Гейне, которого у нас превосходно переводили и именовали «классиком русской поэзии», оказал на русскую лирику совершенно беспрецедентное воздействие, и это влияние ещё продолжается…

Некоторые переводы из Гейне стали полноправной частью русской поэзии и заучивались наизусть целыми поколениями читателей. Как, например, «Азр», пронзающий сердце: 

Каждый день в саду гуляла

Дочь прекрасная султана,

В час вечерний, в той аллее

Где фонтан, белея, плещет

Каждый день невольник юный

Ждал принцессу в той аллее,

Где фонтан, белея, плещет, —

Ждал и с каждым днём бледнел он.

Подойдя к нему однажды,

Госпожа спросила быстро:

«Отвечай мне, как зовёшься,

Кто ты и откуда родом?»

И ответил раб: «Зовусь я

Мохаммед. Моя отчизна —

Йемен. Я из рода Азров —

Тех, кто гибнет, если любит» 

Германия, Австрия, немецкая Швейцария… Конечно, словесность этих трёх стран едина и нельзя отнести их поэтов к разным разделам. Всё это превосходные поэты, чьё место в антологиях не оспаривается. Здесь Адальберт Шамиссо, известный также бессмертной сказочной повестью «Удивительная История Петера Шлемиля». Фридрих Рюккерт, чьи переводы из персидской классики считаются  бесподобными и неустаревающими. Август фон Платтен, в своё время считавшийся соперником Гейне в лирике. Фердинанд Фрейлиграт, давно любимый и в России. Швейцарец Конрад Фердинанд Мейер, посвятивший свой талант воссозданию в стихах, повестях и новеллах многих событий мировой истории (особенно популярна была повесть «Святой» о судьбе сына английского купца и сарацинки, ставшего епископом Кентерберийским и – после мученической кончины – Святым Томасом). Здесь и австриец Райнер Мария Рильке, один из наиболее выдающихся поэтов Европы в эпоху, соответствующую русскому Серебряному веку…

Включены в хрестоматию и две прозаические повести одного из самых великих сказочников и, быть может, самого увлекательного – Вильгельма Гауфа, за свою столь недолгую жизнь создавшего целые художественные миры. И заставившего своих поклонников е