Исламская культура

СЛЕДУЯ ПРОРОКУ… (К двухсотлетию М.Ю. Лермонтова)

20 Январь , 2022
569 просмотров


Михаил Синельников

 

СЛЕДУЯ ПРОРОКУ…

 

(К двухсотлетию М.Ю. Лермонтова)

 

 

Поэзия Михаила Лермонтова давно обрела мировое звучание, звук его стихов зачаровывает слушателя, пронзает сердце и возвышает душу. Этого одного было бы уже достаточно, для того, чтобы лермонтовское творчество полюбили не только русские люди, но и мусульмане России, всегда чуткие к русской поэтической речи. Но, конечно, эта читательская бескорыстная любовь усиливается сознанием, что великий русский поэт, который, по выражению видного мыслителя и критика Серебряного века Дмитрия Мережковского, был «певцом всечеловечества», что этот гений с особым вниманием относился к миру Ислама, любил мусульманский бытовой уклад, и более того - испытал отразившееся и в жизни и в творчестве воздействие мусульманского вероучения.

 

Генеалогия Михаила Юрьевича Лермонтова, во многом, туманна и легендарна. Бесспорно то, что в жилах его текла и тюркская кровь: поместный корпус русского дворянства в очень большой мере был сформирован из потомков золотоордынских выходцев, и семьи Арсеньевых и Столыпиных (предков Лермонтова по материнской линии) не представляли собою исключения. Разумеется, мы далеки от мистики крови, и всё же какое-то влияние генетической памяти бесспорно существует, и поэт не мог не задумываться над тем обстоятельством, что некоторые из его прародителей были мусульманами. Огромную роль в становлении личности должно было сыграть и другое немаловажное обстоятельство: чрезвычайно раннее знакомство с тем краем, который впоследствии стал для Лермонтова и вдохновляющим и роковым. С Северным Кавказом, населённым преимущественно мусульманами. Почти с младенчества будущий гениальный поэт обворожён сказочно-прекрасным и величественным видением:

 

Синие горы Кавказа, приветствую вас! вы взлелеяли детство моё; вы носили меня на своих одичалых хребтах, облаками меня одевали, вы к небу меня приучили, и я с той поры всё мечтаю об вас да о небе. Престолы природы, с которых как дым улетают громовые тучи, кто раз лишь на ваших вершинах Творцу помолился, тот жизнь презирает, хотя в то мгновенье гордился он ею!..

Официальная его биография хорошо известна каждому российскому школьнику. Между тем необычность этой судьбы всё равно заставляет исследователей остановиться перед неразрешимыми загадками: спорные и бесспорные факты жизнеописания, краткого в силу непродолжительности самой жизни, перекрываются какой-то мистикой инобытия.

 

Всё творчество поэта проникнуто пророческой тоской об утраченной заоблачной отчизне, которая однажды должна быть вновь обретена. С детских лет Лермонтов заворожён красотой и величием Кавказа, чьи «суровые скалы /Увенчаны туманными чалмами,/ Как головы поклонников Аллы». Самые яркие дни быстротечной жизни Лермонтова, дни странствий, сражений и чистых вдохновений прошли на Кавказе.

 

Здесь же великий поэт стал жертвой навязанного ему поединка и погиб не то что в расцвете сил, как принято говорить о рано ушедших, но на самом взлёте творчества, обещавшего России и миру так много прекрасных и совершенных творений, оставшихся только в набросках. О Лермонтове приходится писать особенно возвышенно, ибо такова его высокая душа, таков его невероятный гений.

Ещё в ранних, наполненных бурными страстями, «байронических» поэмах Лермонтова примечательна его увлечённость мусульманской жизнью, просто любование ею. Исламские образы невольно возникают уже в его юношеской любовной лирике:

 

Ты помнишь вечер и луну,

Когда в беседке одинокой

Сидел я с думою глубокой,

Взирая на тебя одну…

Как мне мила тех дней беспечность!

За вечер тот я б не взял вечность.

Так за ничтожный талисман

От гроба Магомета взятый,

Факиру дайте жемчуг, злато

И всё богатства чуждых стран –

Закону строгому послушный,

Он их отвергнет равнодушно!»

 

(«Стансы», 1831 год)

 

В зрелых созданиях исламские мотивы возникают всё чаще, и они уже не орнаментальны, а подлинно проникновенны. В «Демоне», лучшей своей поэме, Лермонтов с неистовым пылом подражает стилистике Корана.

 

Клянусь я первым днём творенья,

Клянусь его последним днём,

Клянусь позором преступленья

И вечной правды торжеством.

Клянусь паденья горькой мукой,

Победы краткою мечтой;

Клянусь свиданием с тобой

И вновь грозящею разлукой.

Клянуся сонмищем духов,

Судьбою братий мне подвластных,

Мечами ангелов бесстрастных,

Моих недремлющих врагов;

Клянуся небом я и адом,

Земной святыней и тобой,

Клянусь твоим последним взглядом,

Твоею первою слезой,

Незлобных уст твоих дыханьем,

Волною шёлковых кудрей,

Клянусь блаженством и страданьем,

Клянусь любовию моей:

Я отрекся от старой мести,

Я отрекся от гордых дум;

Отныне яд коварной лести

Ничей уж не встревожит ум;

Хочу я с небом примириться,

Хочу любить, хочу молиться,

Хочу я веровать добру.

Слезой раскаянья сотру

Я на челе, тебя достойном,

Следы небесного огня –

И мир в неведенье спокойном

Пусть доцветает без меня!

(«Демон», 1839 год)

 

В «Дарах Терека» чрезвычайно почтительно и восторженно говорится о том, что сейчас назвали бы мусульманскими реалиями. Вот описание доспехов сражённого в бою кабардинца: «Он в кольчуге драгоценной,/ В налокотниках стальных: /Из Корана стих священный/ Писан золотом на них».

 

В блистательной, полной стиховой энергии и многозвучной поэме «Беглец» прославляется подвиг павших в битве за родной край, за веру и с презрением описывается жалкая участь отступника. Лермонтов, не только пылкий стихотворец, но и отважный воин, сам знал цену мужеству…

Пусть у Лермонтова, в его больших, сложных, насыщенных разнообразным содержанием стихотворениях непосредственно Аллаху и Пророку посвящены лишь отдельные строки. Но и немногие слова и строки гениального поэта необыкновенно весомы.

И разве так не мог сказать истинный и смиренный мусульманин:

 

Спеша на север издалёка,

Из тёплых и чужих сторон,

Тебе, Казбек, о страж Востока,

Принёс я, странник, свой поклон.

Чалмою белою от века

Твой лоб наморщенный увит,

 

И гордый ропот человека

Твой гордый мир не возмутит.

Но сердца тихого моленье

Да отнесут твои скалы

В надзвёздный край, в твоё владенье,

К престолу вечному Аллы…

 

(«Спеша на север издалека», 1837 год)

 

«Жил мистикой случая», - сказал о Лермонтове Александр Блок. Да, Лермонтов – мистик и фаталист. Собственно говоря, мистике фатализма не чуждо и христианство, по крайней мере в некоторых его мощных ответвлениях. Например, спор о свободе воли, о Провидении очень обострился в эпоху европейской религиозной Реформации. Но мы ощущаем, что на лермонтовской лирике отчётлив налёт фатализма именно исламского образца.

 

Поучительная, суфийская по духу стихотворная новелла «Три пальмы» вполне соотносится с укоренившейся в арабской и персидской словесности традицией и несколько напоминает притчи Саади, творчество которого русский поэт, очевидно, знал во французском переводе.

 

Вообще Лермонтова влечёт восточный колорит, пленяют краски мусульманского Востока. Находясь в Закавказье, он записывает в прозе прелестный азербайджанский дестан «Ашик-Кериб». Однако, вот что кажется существенным и важным: к исламским истинам Лермонтов обращается и вне зависимости от местного колорита, сказочного или реального. Но и в тех случаях, когда отсутствует фон кавказских обстоятельств и изображается происшествие в чисто русской среде. Например, в повести «Фаталист» (конечно, совершенно неслучайно завершающей, венчающей великий роман «Герой нашего времени»).

 

Вот какой спор заходит в гарнизонной глуши, в тусклом армейском быту: «Мне как-то раз случилось прожить две недели в казачьей станице на левом фланге; тут же стоял батальон пехоты; офицеры собирались друг у друга поочерёдно, по вечерам играли в карты. Однажды, наскучив бостоном и бросив карты под стол, мы засиделись у майора С. очень долго; разговор против обыкновения был занимателен. Рассуждали о том, что мусульманское поверье, будто судьба человека написана на небесах, находит и между нами, христианами, многих поклонников; каждый рассказывал разные необыкновенные случаи pro или contra (по латыни «за и против»). - Всё это, господа, ничего не доказывает, - сказал старый майор: - ведь никто из вас не был свидетелем тех странных случаев, которыми вы подтверждаете свои мнения…» Это самое начало повести, но далее участники разговора становятся действующими лицами и очевидцами свершающейся драмы, концовка которой со всей убедительностью показывает правоту мусульманского «поверья».

 

Восток, некогда славный и могучий, в ту давнюю пору был крайне ослаблен и как-то выпал из мировой истории, впал в долгую спячку. Описывая воображаемый спор высочайших кавказских вершин Шат-горы (Эльбруса) и Казбека, поэт заключает «речь» последнего таким образом: «Всё, что здесь доступно оку,/ Спит покой ценя…/ Нет, не дряхлому Востоку/ Покорить меня!»

 

Но Лермонтов, провидец и мыслитель, не был и «западником». Слова «евразийство» тогда ещё не существовало, но можно сказать, что русский поэт верил в особую миссию находящейся посредине двух миров и сочетающей в себе два начала России, в её способность стать связующим звеном цивилизаций.

 

С годами лишь всё большей становится близость Лермонтова к исламскому миросозерцанию. Особенно в стихотворении «Я к вам пишу случайно; право…», известному также (по имени чеченской речки, ставшей местом ожесточённого сражения) как «Валерик» и представляющем собою не только шедевр русской поэзии: без преувеличения это – новое слово в мировой литературе. Стихотворение, начатое как письмо любимой женщине, с которой поэт разлучён, начатое как послание без надежды и без цели, превращается из зарисовки военного быта во взволнованную исповедь, в разговор о самом главном.

Поэт, сосланный на Кавказ, находится в действующей армии и трагически участвует в разрушении именно того, что мило его душе. Губя молодость в непрерывных сражениях и рискуя жизнью каждый миг, непрерывно теряя боевых друзей, поэт осознаёт бессмыслицу кровавой войны в прекрасном мире, дарованном людям Всевышним:

 

Окрестный лес, как бы в тумане,

Синел в дыму пороховом.

А там, вдали, грядой нестройной,

Но вечно гордой и спокойной,

Тянулись горы – и Казбек

Сверкал главой остроконечной.

И с грустью тайной и сердечной

Я думал: «Жалкий человек,

Чего он хочет!.. небо ясно,

Под небом места много всем,

Но беспрестанно и напрасно

Один враждует он – зачем?»

 

(«Валерик», 1840 год)

 

Своих верных спутников и соратников Лермонтов горячо полюбил. В том числе и своих кунаков-кавказцев:

 

И вижу я неподалёку

У речки, следуя Пророку,

Мирной татарин свой намаз

Творит, не подымая глаз;

А вот кружком сидят другие.

Люблю я цвет их жёлтых лиц,

Подобный цвету ноговиц,

Их шапки, рукава худые,

Их тёмный и лукавый взор

И их гортанный разговор.

 

(«Валерик», 1840 год)

 

И ведь он многому у них научился:

 

Я жизнь постиг;

Судьбе, как турок иль татарин,

За всё я ровно благодарен;

У Бога счастья не прошу

И молча зло переношу.

Быть может, небеса Востока

Меня с ученьем их Пророка

Невольно сблизили….

 

(«Валерик», 1840 год)

 

Здесь ощущается душевное согласие с учением Пророка Ислама, с исламской истиной, которая в сознании русского поэта естественным образом неразрывна с истинами Библии и Евангелия.

 

 

Москва, 2014 год

 

НА ФОТО – Портрет Лермонтова работы Анны Леон, бумага, уголь, 2009 год.