Исламская культура

Михаил Синельников - «...Любуясь вечным жаром»

20 Январь , 2013
277 просмотров


Михаил Синельников - «...Любуясь вечным жаром»  

 

Сегодня у нас в гостях московский поэт и переводчик Михаил Синельников, недавно удостоенный Премии Рудаки за свою книгу «Огненные знаки», куда вошли его стихи об Иране и Таджикистане, переводы из персидской классики и новой таджикской поэзии.  

Михаил Синельников родился в Ленинграде в 1946 году. Это известный поэт, автор 23 стихотворных сборников, он выступает и как литературный критик и эссеист, исследователь литературы. Вместе с тем большую известность он приобрел как переводчик поэзии. Благодаря его кропотливому труду русскоязычный читатель познакомился с творчеством поэтов многих стран и разных эпох. Критики называют Синельникова «последним из могикан» советской школы поэтического перевода, для которой характерна точность передачи смысла в сочетании с филигранностью стихотворной формы. 

 
Синельников является академиком Российской академии естественных наук и Петровской академии наук и искусств. Для будущих филологов-востоковедов в ИСАА МГУ он вел курс «Азия и Африка в русской поэзии». Вышли составленные им антологии «Незримое благословенье. Исламские мотивы в русской поэзии» и «Исламский мир в классической литературе христианского Запада», а сейчас готовится к печати его новый антологический сборник «Иран в стихах русских поэтов». Михаил Синельников награжден медалью таджикского Союза писателей «Знак Слова» с формулировкой «За вклад в таджикскую литературу» и российской Бунинской премией за перевод собрания сочинений поэта и мыслителя 12 века Хакани Ширвани. 

 
Незадолго до Нового года я встретилась с Михаилом Синельниковым в Московском Доме литераторов, вскоре после того, как он вернулся из Таджикистана, где ему вручили престижную государственную премию имени Рудаки. 

  

– Михаил, когда в Вашу жизнь вошла таджикская поэзия, или ...раньше вошел Таджикистан как страна, в которую Вы приехали? 

 

Вы знаете, это произошло рано. Наша семья была из Ленинграда, где перенесла блокаду, я после войны родился. И в силу разных обстоятельств мы попали в Среднюю Азию, в Ферганскую долину, в киргизские города Средней Азии – Джалалабад, Ош. И вот древний Ош, он связан с Таджикистаном знаменитой дорогой Ош – Хорог. В Оше всегда жило много таджиков, памирцев. И для меня этот край стал родиной. Все-таки Ленинград – это мое младенчество, а привычный для меня ландшафт, моя любимая природа – это ландшафт и природа Средней Азии. 
Я должен сказать, что очень рано уловил связь пейзажа, связь природы с религией, выбранной народом. И я рано заинтересовался тем, чем духовно живет местное население. В доме был Коран в русском переводе, который я начал читать очень рано. И в русских переводах же я познакомился с выходившими тогда книжечками Саади, Хафиза, Джами, Бедиля и так далее. Потом существенно было чтение романов Садриддина Айни о старой Бухаре. Вот тогда, еще в отрочестве, я много узнал о великой поэзии таджиков, о наследии, которое они делят с Ираном. 
Есть распространенный, преимущественно в Таджикистане, ну и в бывшем Советском Союзе, термин «персидско-таджикская поэзия». Хотя в мировой науке все-таки употребляется «персидская», но, разумеется, у таджиков и иранцев общий корень, общие истоки, общие классики. Это была одна словесность, как учит нас история литературы, до 16-века – до времени Джами включительно. 
Существует и новая таджикская, уже собственно таджикская поэзия, в которой тоже немало замечательных авторов. С Таджикистаном я познакомился уже позже. 

 

– То есть с самой страной, а не с ее культурой? 

 

– Да, с самой страной. Я хочу сказать, что я уже довольно подготовленным приехал в Таджикистан. 

 

– Сколько Вам было лет? 

 

– Мне было года двадцать три. Я был довольно молодым человеком. Это было давно. Я уже дружил с одним таджикским поэтом – Хабибулло Файзулло. И приехав в Таджикистан, познакомился с самыми видными таджикскими поэтами того времени. Я успел застать еще Мирзо Турсун-заде, который не раз охотно со мной разговаривал, преимущественно о классике. И с годами я все больше ценю его, считаю, что он в тех условиях сделал максимум возможного для своей культуры, для своего народа. Я знал и других видных поэтов Таджикистана. Перечень был бы долог. Но, в том числе и таких известных как Лоик Ширали, Бозор Собир, Мумин Каноат. Я переводил и того, и другого, и третьего и, в общем, как-то обосновался в Таджикистане. 

Конечно, мне хотелось обратиться к персидской классике, или к «персидско-таджикской» классике общей. Но мне кажется, что эта такая вершина поэзии, к которой, для того, чтобы подойти к ней, нужен долгий подготовительный период. Я считаю, что я не сразу созрел для такой работы. Но потом, в беге лет, мне пришлось создать поэтические переложения многих персидских классиков. 

 

– Я знаю, что вы делаете поэтические переводы с многих языков, наверно с 10-ти или даже 15-ти. Но больше всего как раз с персидского. Вы знаете персидский? 

 

– Нет, мне все-таки помогали выдающиеся востоковеды. Но этот язык на уровне поэтической речи, сколько слов не знай, все-таки невозможно почувствовать, если не впитал его с детства. Тут есть и ирфан, и двойная жизнь, и даже тройная, множественная жизнь поэтического слова. Поэтому, конечно, я не мог обойтись без помощи специалистов, создававших мне подстрочники, или назовем их «филологическими переводами», некоторые из которых стали для меня упоительным чтением, я не раз возвращался к ним. Ну и потом сам язык – совершенно божественный, созданный специально для поэзии, музыкальный язык. Я могу себе представить, по крайней мере, его возможности для стихосложения: богатство метрики, богатство ритмики, невероятные созвучия, совершенно неистощимый рифмовник. Этому всему было трудно искать аналогию в русском стихосложении. Тут есть существенные различия. Но я считаю делом чести переводчика – если это возможно, передать твердую форму оригинала и, если нужно, истощить русский рифмовник в борьбе за сохранение этой твердой формы. 

 

– А расскажите, пожалуйста, про Вашу последнюю поездку в Таджикистан. Сколько лет Вы там не были? Каковы Ваши свежие впечатления от посещения Республики Таджикистан? 

 

– Я не был в Таджикистане много лет до 2011 года, то есть, все эти тяжелые годы я был в стороне. Хотя, с другой стороны, я не порвал связи со своими таджикскими друзьями, с близкой мне семьей моего давно покойного друга Хабибулло Файзулло, с моими таджикскими друзьями-поэтами. Но, тем не менее, я был далеко. Но вот 2011 год – стал «таджикским годом» моей жизни. К этому времени я вовлекся определенным образом в деятельность таджикской диаспоры в Москве. Вышла моя книга «Огненные знаки», изданная Союзом таджикистанцев России. Тут важна роль доктора Абдулло Давлатова, моего друга последних лет, который совершенно бескорыстно и бурно поддерживал меня и добился издания этой книги. Туда вошли мои лучшие переводы из персидско-таджикской классики, из таджикской поэзии нового времени, мои многочисленные стихи об Иране и Таджикистане, мои воспоминания, мои заметки, предисловия к антологическим сборникам персидской поэзии, и даже мой путевой очерк о поездке в Иран. Предисловие к этой книге написал Мумин Каноат. Мне было приятно, что она вышла – она была каким-то итогом. Я посвятил ее памяти своего друга Хабибулло Файзулло. И повез ее в Душанбе, где его сыновья отмечали юбилей отца. И книга пришлась очень кстати. 
Потом я еще два раза в течение этого года ездил в Таджикистан. Я увидел там весну, лето и осень, и это был таджикский год моей жизни. И я бы сказал, что он дал мне какой-то импульс для написания новых стихов, и даже новых книг. 

  

– Я знаю, у Вас совсем недавно вышел сборник «Пустыня». 

– Да, и в этом сборнике, среди других стихов, есть цикл, который называется «Возвращение в Таджикистан». Ну а вот сейчас, недавно, в 2014 году, я опять поехал в Таджикистан по приятному приглашению в связи с присуждением мне Государственной премии имени Абу-Абдулло Рудаки. Я даже несколько краснел оттого, как бурно и триумфально меня встречали. Особенно поразительна была встреча среди сотен студентов Педагогического университета. Замечательно, что таджикская молодежь чутко относится к поэзии, любит своих классиков и неравнодушна и к русской литературе. Я понимаю, что эти аплодисменты только отчасти относились ко мне, как к таковому, а скорее приветствовали в моем лице русскую литературу, скромным представителем которой я там оказался. Это все-таки ответственная миссия – представлять свою словесность. Но я оказался в кругу давних друзей. Иных уж нет, но тем не менее я счастлив, что немало моих друзей живет и существует в таджикской литературе. 

  

– А где вы еще выступали, кроме Педагогического университета? 

– Ну, началось все с большого выступления в Союзе писателей Таджикистана, где мне и вручили эту награду. Там выступали писатели, представители администрации президента. Конечно, нельзя не сказать, что присуждение таких наград – это высокая функция президента Таджикистана, которому я благодарен. 

 

– Вам вручил премию сам Рахмон? 

 

– Нет, мне вручили ее председатель Союза писателей и руководитель президентской администрации. В общем, я благодарен таджикам за такую отзывчивость, за то, что они оценили мою искреннюю многолетнюю привязанность к их стране. 

 

– А почитайте нам, пожалуйста, какие-нибудь стихи из классиков, которых Вы переводили, и из современных поэтов таджикских. 

 

– Наверное, премия Рудаки обязывает к тому, чтобы прочитать перевод именно из него, из его лирики. И вот мой перевод очень знаменитого стихотворения: 

 

Мулийана вдруг повеяла волна, 
Мне любимую напомнила она. 

По холму сбегают вниз пески Аму, 
Так парча ложится под ноги, нежна. 

Лишь до стремени доходит, клокоча, 
Встрече радуясь, Джейхуна быстрина. 

Возликуй, о Бухара, к тебе эмир 
Едет радостно и гонит скакуна! 

Царь – луна, а Бухара – небесный свод, 
Быстро в небе поднимается луна. 

Царь – высокий кипарис, а Бухара – 
Сад, в который он вернется, где – весна. 

  

– Какое хорошее стихотворение! 

 

– Оно в свое время вызвало у эмира желание немедленно мчаться в Бухару. Как известно, он вскочил на коня, и за ним помчалось все войско, которое потом щедро заплатило Рудаки за это стихотворение, содержащее призыв вернуться, так как всем его воинам уже надоела жизнь в Герате. Это было в 10-м веке, когда процветало государство Саманидов, и правитель отдыхал в Герате со всем войском, а войско соскучилось по семьям, по женам, и военачальники вызвали поэта Рудаки и предложили ему написать стихи, которые побудили бы эмира вернуться. И вот он написал. 
Конечно, я не убежден, что мой перевод оказал бы такое же сильное действие, хотя он очень близок к оригиналу. Но стихотворение, конечно, волшебно в своем подлинном звучании, и вот оно осталось навсегда в истории литературы. 

 

Бозор Собир. Под водопадом. 

Клокоча, обдавала волна, 
Поднимала воды перекат, 
Как парча, покрывала волна 
Всю ее от волос до пят. 
Кольца длинных волос текли, 
И вращались, и шли вразброс. 
С прядью прядь свивала вода, 
С прядью прядь сплетала вода, 
В пальцах влаги – струи волос. 

Свет глаза ослепил мои, 
Но и глаз отвести нельзя, 
Грудь ее облегали струи, 
Как по глади зеркал скользя. 

От ее золотых волос 
Жидким золотом шла вода, 
Пробежав сквозь ресницы ее, 
Сквозь живые зарницы ее, 
Сразу стала светла вода. 

И на камни присела она, 
И повяло вдруг весной, 
От ручья к ручью, 
От холма к холму 
Плыл ее аромат сквозной. 

Капля каждая, с веяньем этим журча, 
От холма до холма, 
От ключа до ключа, 
К водам рек и в морской прибой 
Цвет очей несла голубой. 

  

– Однажды ночью я проснулся, волнуемый мыслью о юности, проведенной частично в Таджикистане, и написал такое стихотворение небольшое, которое называется «Древний мотив». Эпиграф к нему из Рудаки: «Буи, чуи Мулиён ояд хамо...» («Подул ветерок с Мулийана...») 
Вот поёт, поёт, поёт, поёт вода 
И зовёт, зовёт, зовёт меня туда. 

Вновь беснуются под струнами тоски 
Белорунные бурунные стада. 

Вот уж вижу хорезмийские пески 
И за ними кишлаки и города. 

И всё ближе поселений огоньки, 
На рассвете серебристая джидда. 

И мгновения становятся близки 
Оттого, что удаляются года.  

- Дорогие радиослушатели, у нашего микрофона был поэт и переводчик Михаил Синельников, недавно получивший премию имени Рудаки. Беседу вела Аида Соболева. Если вы зайдете на сайт Русской службы радио «Голос Ирана», вы увидите, как выглядела эта премия, ну и много других интересных фотографий. А сейчас я прощаюсь с вами до следующей встречи в эфире и желаю вам всего доброго! 

Источник – Русская служба «Голоса Ирана» - http://russian.irib.ir/analitika/reportazh/item/242545 

ФОТО – Михаил Синельников в Музее Востока в Москве – фото Сергей Маркуса